?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share
Надувной Ленин ( быль)
vja4eslavs
— Стоял, а как же! Супротив сельсовета, возле школы, в пышных кустах сирени — независимо так, по марсиански, рука была, помню, поднята, но как-то неуверенно, ребром — то ли он остановить нас хотел, то ли форму какую-то делал, то ли просто махнуть собирался от безысходности : «Хрен, мол, с вами...»
Лысый череп на солнце жидким серебром светится — каждый год его серебрянкой подкрашивали. Петрович пожевал губами, ухмыльнулся, потом взял со стола котелок и долго смотрел внутрь, развлекаясь.
— Уверенно стоял, — продолжал он, оставив котелок, — казалось бы, на века, плотно: укрыт Знаками, милостивец, душа радовалась каждому дню, каждому семечку, из тебя на пыльную дорогу жизни выпавшему, каждой пухлянке и лугу, и свежему сену, — стоял с благословением — и ты , как индюшонок, радовался каждому вздоху, кислости, цвету, уверенно-живой монете солнышка. Сила в нем была, страсть, удивление ежедневному нашему мельтешению, кособокой нашей древожизне. Нетерпеливый ? Но зато какой красавец ! Глубокий, уживчивый взгляд, ёмкие губы, крылатая бородка, уши — знаком вопроса.
— Только, — хмыкнул дед и подмигнул мне, вполне заговорщицки, вполне, — Только вот нос…Смутно осознаваемая мысль тупым ножом уколола в мозг.
— Что нос? Что? — изнываю я в испарине, беспокойно раскачивая скамью.
— Нос ! Нос намекал на какую-то еле уловимую, но необычайно древнюю тайну, — старик, казалось, издевается, мстит, пользуясь удачным моментом, — Тайна ! Самое главное — цель жизни любого живого существа, то, ради чего он запрятан, схоронен. Секретец, хе-хе…
— Какой, какой Секрет? — я крепко держусь руками за край стола, что бы не улететь к черту. — Что ты мне голову морочишь, старый неврастеник, я и так, как вьюн в корзине…
— Запрятан...Эхх, — Золикарп Петрович шумно вздохнул и погладил огромной ладонью струганные доски стола. — А не пожарить ли нам угорьков? Костями-то не наешься — до утра проболтамши…
Надоевший рукам, закопченный взглядами котелок летит в стену, весело брызгая кашей, да и солнце, плюс ко всему, дырявит слюдяное оконце, задуманное, видимо, бойницей, изба поднимается на этих лучах как «Союз -Т-17», в огненном столбе разожженного, наконец, керогаза...
Дедушка бежит в сени, к холодильнику, и, через минуту, возвращается, бухая валенками, держа в одной руке трехлитровую банку с еще шевелящимися угрями, а в другой — острый нож. Потом бухает целую горгонью голову на деревянную доску, как заправский повар, легко отсекает ножом змеиные рыльца, освобождая узкие извилистые тела от скучного земноводного бытия.
— Тут только пальцы береги ! — посмеивается он, сметая окровавленные головы в мусорное ведро. Большая чугунная сковородка уже булькает и шипит — готова красить красные волокна в коричневый, уминая в себе неживую плоть. Безголовые угорьки плюхаются в масло, ныряют в свой последний неглубокий омут.
Сквозь туман я вижу, как Золикарп Петрович бросает на сковородку тмин и другие приправы: перец, лавровый лист и еще – странный серый порошок, потом режет хлеб, лук, который солит слезами, расставляет на столе посуду: стопки, старые, с обитыми краями, тарелки, какие-то царских времен, длиннозубые вилки и нож.
— Давай, кам, чиститься! — старик подмигивает мне обоими глазами, поднимает стопку и погружает ее целиком в бездонный колодец рта.
— Ты пей, пей, кам, — советует Золикарп, хватая исходящую маслом змеюку с колечком лука,— туда лучше отправляться, когда на тебе наряд легкий.
Я, решив пока ничего не уточнять, осторожно опрокидываю стопку, отламываю угря, он кажется мне горьким, но необычайно вкусным.
Очень быстро я напиваюсь, и тяжелое состояние, преследующее меня с самого утра, как будто растворяется в солнечном свете, сытости и опьянении. Кажется, что на мгновение мое сознание отключилось. Однако, в следующий квант времени в горнице уже почему-то темно, дед Золикарп тяжело поднимается и идет включать лампочку, шурша валенками по половицам.
— Не тужи, кам, сейчас прогуляемся, — сказал Золикарп, явно намекая.
Не понимаю, как я оделся, не помню, как мы оказались на улице... Было темно, мрак немного рассеивали одинокие фонари.
Мы шли по главной улице, между нарядных деревянных домов с палисадниками и о чем-то говорили. А потом старик вдруг начал меня ругать! — Слабый ты, ленивый и бесхарактерный, боишься, что лишний шаг из тебя душу вытянет?— Золикарп придерживал меня за рукав. Казалось,что он был совершенно трезв. — Нельзя так, кам, нельзя — бог Тайла обидится , заберёт, нельзя .
— Какой Тайла? — спросил я недоуменно, но Золикарп не услышал моего вопроса и продолжал:
— Заберет и спрячет у себя в носу, чтобы ты ему ноздри вычесывал. Ну а как только отдохнуть захочешь — чихнет Тайла, и конец тебе, конец бездельнику... — Соплей перешибет! — заорал он вдруг.
Спотыкаясь о собственные слова мы обошли ветлечебницу — там воняло какими-то едкими медикаментами — и двинулись к огням ПМК. Старик вдруг нагнулся и стал шарить руками по земле: охотится? на кого же здесь можно охотиться, на мышей? Старик закричал и запрыгал на корточках , изображая сокола.
— ЫЭЭЭХ ?!! — рев старика крушил тишину грязной, как патока, ночи. — Берегись, князь воздуха! Я тебе осень продам!
Золикарп подскакивал вверх, взмахивая руками, закручивал их в узел, бил себя по бокам. . .
Может быть, мне только показалось — пошел снег, крупные белые хлопья стали падать сверху, словно кто-то питался покормить огромную черную сумасшедшую птицу, застывшую в нелепой позе в центре Вселенной. Золикарп стоял, расставив руки, вывернув кисти назад, наклонив голову. Прошла минута, а может быть — час, снег продолжал идти. Потом мы, наконец, зашагали в темноту. Миновав «кладбище», мы обошли небольшое болотце , потоптались по каким-то грядкам. По шагу старика, который становился все торжественней и величавей, я понял,что мы подходим. Через минуту путь нам преградила большая яма, которой я раньше никогда не видел. Медленно как во сне я подошел к самому краю ямы и заглянул, замирая…
На самом дне, метрах в трех-четырех от поверхности, лежал он. Мне показалось,что Вселенная вот-вот рухнет. Наконец я узнаю Тайну Надувного Ленина!
Но ничего не происходило. Статуя лежала так, как ее опустили в яму краном или скинули с грузовика ломами: постамент зарылся в грунт, лысина, казавшаяся мне серебряным воздушным шариком, чуть-чуть выше тулова лежит, как на подушке, на небольшой куче грунта. Такое ощущение, что Ильич отдыхает в шезлонге, наблюдая звезды и показывает кому-то, какому-то своему невидимому собеседнику правой рукой: "Вон, вон, видишь это — Сириус. А это — Альфа Дракона.."
Почему его не распилили, не переплавили, не продали иностранцам? Почему оставили здесь, немым зрителем — наблюдать разбегание Галактик? Сторожить планету? Ждать? Я вздрогнул. Золикарп, подойдя сбоку, тронул меня за плечо.
— Черти пришли... — выдавил он. Кривились губы, черный нос изгибался крючком, будто пытаясь забраться в рот, помешать высказать то ли пророчество, то ли тост — язык резал слова, считал зубы углом, кусался, — черти пришли, кам.
Он замолчал, достал монетки и кинул в статую. Монета с глубоким звоном отскочила. Я задохнулся.
— Как, неужели он пустой?!
— А ты думаешь, только он? — старик справился с искореженным ртом. — Всё из картона… Они то думают: звезды, планеты… Он нас морочит! В нем самом пусто ! Смотри!
Он вытянул ладони в мою сторону, затопал ногами, мне показалось, что он хочет растоптать нашу несуразную планету…
— Духотворимые, духотворящие — держи, кам, медальку! — Он кинул в меня землей, — Понимай, собака, понимай подмену! Да не словами понимай, сердцем, кам, сердечком... А-если-не-пой-меш, кам, — сказал он уже другим, каким-то страшным, не его, металлическим голосом, — заставлю тебя!
Вылетало как в трубу из железной глотки. Холодея, я посмотрел в яму. Там никого не было. Резко повернув голову в сторону Золикарпа, я уже краешком глаза заметил то ужасное преобразование, которое произошло с его телом. Он рос, раздувался, растекался серебряной массой. Бородка, слепые глаза, уши. Нос. Передо мной стоял Надувной Ленин. В его руке блестел гигантский топор. Не дожидаясь конца трансформации, я побежал по каким-то грядкам, мимо болотца, через "кладбище" , и я ни разу не обернулся, чувствуя серебряное пламя у себя за спиной. Уже в деревне, добежав до слободы, я нашел в себе силы посмотреть назад. Чудовищное, похожее на космонавта, существо, двигалось не касаясь земли в ровном свете — чего бы вы думали?
Я забегаю в дом, закрываю тяжелую дубовую дверь на огромный засов (так холодно пальцам), бегу по коридору, опрокидывая какие-то ведра ногой вышибаю дверь горницы и резко останавливаюсь, тяжело дыша. Комната освещена диким серебряным светом. За массивным столом, заставленным посудой, сидит мой Преследователь. Улыбка? Я замираю. "Через окно?" Только сейчас тяжелая улыбка озаряет лицо статуи : она разбухает, вытягивается, резиновая кожа трещит миллионами невидимых нитей, голова растет в нечеловеческом крике: «КОООМ!», ухают оладьи губ, треск нарастает, вой становится диким свистом, руки-трубы, топор — все это уже рядом.
Неожиданно свист прерывается в самой своей нестерпимой точке. Я знаю, что сейчас произойдет и быстро закрываю лицо руками. Сердце, приготовься.
Серебряный шар, заполняющий комнату целиком, замирает с треском, от которого мозг дрожит как кусок зельца — лопается в целом фейерверке ярких брызг, светящихся изнутри — вот вам цветное! Вот вам веселое! Капли шипят и испаряются, воздух плавится, гудит, как в доменной печи, последний, последний? взрыв: ААХМММ!

Тихо. Меня затягивает в какую-то воронку — вперед головой. Точка? Червячки, червячечки! Вот хорошо! Вот славно! Буковки! Да сколько же их?!
Только не поднимай голову! Лицо лежит на холодной поверхности стола, хорошо ему, спокойно, но оно - не мое? и оно говорит - не словами?
...Вы-меня... вы-меня...
...Выменять логику...
...Выменять логику… Капало сверху стеклом… Вы-меня… Вы-меня...

Потом я очнулся. Хитрый. Живой. И свободный.
Я посмотрел в оконце полуслепыми глазами — там было небо!

Только обычное синее безоблачное небо.



2004-2013